В Костроме задержаны злоумышленники, грабившие стариков под предлогом оказания коммунальных услуг
Впервые правоохранители услышали о «благодетелях» минувшей осенью от супругов-пенсионеров из Черноречья. Пострадавшие рассказали, что позвонившие в дверь их квартиры трое молодых людей, представились сотрудниками коммунальной службы и предложили по акции установить приборы учёта на газ и воду. Доверчивые пенсионеры согласились. Пока один из подозреваемых «оформлял документы» с клиентами, другие нашли сбережения пенсионеров в размере двадцати пяти тысяч рублей и похитили их.
Второй эпизод был зафиксирован в конце минувшего года, на этот раз от действий аферистов пострадала пара супругов-пенсионеров из Заволжья. Схема преступления была аналогична предыдущей.
Злоумышленников разыскивали по всей области, они были задержаны на месте очередного преступления в одном из частных домов.
Мужчины пояснили полицейским, что обманывали пенсионеров ради денег, которые тратили на развлечения и на обслуживание дорогого авто. Что примечательно, мужчины вовсе не являются малообеспеченными, либо ведущими асоциальный образ жизни, — двое из них вели предпринимательскую деятельность.
В настоящее время костромичам вменяется три преступных эпизода, в отношении них возбуждены уголовные дела по ч.2 ст. 158 УК РФ.
Пермь заняла последнее место в национальном рейтинге городов
По итогам ежегодного голосования «Город России. Национальный выбор-2017» на сайте город-россии.рф Пермь заняла последнюю строчку. Всего в народном голосовании приняли участие 83 административных центра.
Напомним, в проекте представлены интересные сведения об истории и культуре городов, собраны фотографии и описания самых известных достопримечательностей и памятников русской архитектуры. В течение года посетители сайта могут оставить свой голос в пользу того административного центра России, который они считают самым привлекательным и узнаваемым.
В историческом парке «Россия — Моя история» пройдут «Святки»
9 января в 14:00 в мультимедийном историческом парке «Россия — Моя история» состоится театрализованное музыкальное представление «Святки» исторического театра «Чуды» (0+). Гости парка смогут познакомиться с древними обычаями, песнями и играми.
Новый год — это время сказок и чудес
Новый год - это время сказок и чудес, особенно для детей. 
Накануне наступающего года в Центре нестандартных видов спорта "Притяжение" прошел детский отчетный концерт для родителей, в котором дети в команде со своим тренером попытались передать волшебство всеми любимой сказки "Золушка", только с использованием оборудования Центра, а также навыков и умений, которые они получали, занимаясь по направлениям "Аэройога", "Кangoo jumps" и детская растяжка. 
Дети разных возрастов, преодолев волнение, в игровой форме показали родителям, чем занимаются на любимых тренировках в Центре "Притяжение". Туфелька найдена, злой мачехи и след простыл, очаровательные бабки-ежки отплясали, счастливые принц с Золушкой потанцевали на балу, а потом все вместе встретили самого главного героя Нового года: Деда Мороза, конечно же, с подарками! 
По довольным лицам детей сразу понятно: праздник удался! Ведь после отчетного концерта маленьких талантливых артистов ждал сладкий стол и веселые игры! 
Центр нестандартных видов спорта "Притяжение" благодарит детей и родителей за участие в жизни Центра.
И приглашает на тренировки юных спортсменов!
С наступившим Новым годом!
Больше фотографий смотрите в нашей группе Вконтакте >>>ЗДЕСЬ
Фото: foto-pikasso@bk.ru
КИНГИСЕПП-СЕГОДНЯ.РФ
Читайте также:
Начальник ДИО мэрии Перми уйдёт в отставку
Как сообщают источники «КоммерсантЪ-Прикамье», руководитель департамента имущественных отношений городской администрации Александр Хаткевич написал заявление об увольнении по собственному желанию.
Александр Хаткевич сейчас находится на больничном. В пресс-службе администрации Перми отметили, что официальных документов об уходе чиновника с должности пока нет.
Отметим, что Александр Хаткевич возглавляет департамент имущественных отношений с 2014 года. Ранее «КоммерсантЪ-Прикамье» сообщал, что чиновник планировал покинуть департамент ещё весной 2017 года.
Пермский стиль Валерия Голубцова
Пермский стиль — это когда не хочется всего, много и сразу. Пермский стиль — это когда желание сделать что-то качественно и «на века» овладевает человеком на долгие годы. Когда идея становится делом жизни, а ироничные замечания скептиков только заставляют крепче сжать зубы и добиться, в конце концов, своего. Когда местечковая профессиональная «тусовка» перерастает в явление, формирующее повестку дня для страны и не считаться с этим становится уже невозможно. Когда приходит понимание, что твоя профессия — это основа цивилизационного выбора для огромной державы, раскинувшейся на два континента. Таков стиль и масштаб мышления профессора, доктора юридических наук Валерия Голубцова.
— Валерий Геннадьевич, так уж вышло — прежде всего вашими собственными усилиями, — что ваше имя в последние годы всё чаще употребляется «через запятую» со словосочетанием «Пермский конгресс учёных-юристов». В этом году прошёл уже восьмой конгресс. Чем он за эти годы стал для вас?
— Конгресс начинался исключительно как продукт частной инициативы конечного, скажем так, количества лиц. И вот сегодня, когда меня спрашивают: «Что для вас конгресс?», я отвечаю: «Это моя маленькая вторая жизнь». Такая параллельная вселенная, которая живёт и развивается по своим законам — помимо всего того, чем я занимаюсь в профессиональной деятельности.
Мы занимаемся конгрессом круглый год. Не так давно закончился очередной, восьмой по счёту. Сейчас мы обрабатываем его результаты, готовим публикации, а уже с февраля начнём подготовку к следующему. К тому же у конгресса существует несколько сателлитных проектов, которые надо вести постоянно.
— То есть это серьёзная и скрупулёзная — настоящая — работа. Любая работа делается для чего-то. Для чего вы этим занимаетесь?
— Конгресс — это дело «для души», которое делаешь не просто потому, что выполняешь какие-то функции, или исходя из бизнес-соображений: «рубль вложил — через год два получил». Это то, что, возможно, останется после тебя. Ведь если у тебя уже есть работа, семья, ты состоялся профессионально и всё по большому счёту хорошо, наступает момент, когда пора думать и о «вечном».
Сейчас конгресс проходит в два дня. Пленарное заседание идёт в зале на 650 мест, и их не хватает. Помимо пленарного заседания проводится в среднем 10 постоянно действующих круглых столов. Есть, как я сказал, сателлитные проекты. Например, наш совместный проект с Русско-Китайским юридическим обществом, которое проводит свои заседания на разных площадках, и одной из таких площадок стал Пермский конгресс учёных-юристов. В этом году из Армении поступило предложение провести аналогичное мероприятие. Есть уникальный проект, касающийся методологии цивилистических исследований, который занял особое место в череде российских академических мероприятий… Много чего!
— Вы упомянули, что сотрудничество уже вышло за рамки России. Возможно, проект обретает международный статус?
— Очень важно, что конгресс развивается именно так, как мы его задумали в самом начале. Была такая идея: громко написать «Международный конгресс…». Модно же! И на самом деле такие конгрессы есть: Европейско-Азиатский правовой конгресс, Международный юридический форум стран АТР, Санкт-Петербургский юридический форум — своеобразное юридическое «окно в Европу». Но мы изначально в 2010 году, когда ещё в обиходе не было слова «импортозамещение» (смеётся), решили: прежде чем куда-то интегрироваться со своими правовыми подходами и проектами, нужно не утратить самих себя, определить свои национальные особенности и объединиться вокруг них. И уж после, сформулировав национальное, интегрироваться.
В конечном итоге российское право — это то, что должно служить прежде всего российскому гражданину. Идея нашего конгресса и состоит в том, чтобы собрать российских юристов для обсуждения российской повестки на российской же основе, каковой мы считаем классическую университетскую юридическую науку — то, на основе чего можно объединить все регионы России и столицу. Именно под эту идею мы и зовём гостей из других городов.
Пермский классический университет — старейший на Урале. В России он такой не один. И это делает Россию — Россией, а «нестоличные» города — не провинцией, а городами, которые тоже чего-то стоят. Вот эту повестку нужно продвигать.
Сейчас наше мероприятие официально называется Межрегиональный российский форум классической юридической университетской науки — Пермский конгресс учёных-юристов. Обретение современного названия произошло в канун 100-летия университета, когда ректоры крупных вузов страны подписали соглашение. Тогда мы и объявили: наш пермский форум — межрегиональный. И он состоялся. Это не наше желание, это — действительность.
— Ваш конгресс посещает и поддерживает губернатор, причём уже второй в вашей истории. Существует даже специальный указ о поддержке мероприятия краем. Что помимо красивой «витрины» даёт вам эта поддержка?
— Отвечая на вопрос, скажу, что участие краевой власти и делает конгресс конгрессом, а не научной конференцией. Было бы странно проводить межрегиональный российский форум, который не поддерживает краевая власть. Это как минимум вызовет вопросы: почему ей это не интересно?
Есть и ещё один аспект, о котором обычно не принято говорить. Даже не деньги… Скорее некие ресурсы, использование которых избавляет от многих вопросов. Если привлекать предпринимателей, то первое, что они спросят: какой резон с научного конгресса? Финансирование, которое уже несколько лет осуществляется краевыми властями, закрывает нам 70—80% потребностей и избавляет нас от необходимости собирать с миру по нитке, позволяя ставить на повестку дня вопросы, которые сделали конгресс российским мероприятием, а не узко практической площадкой с исключительно конъюнктурным бэкграундом.
— Чем же в таком случае конгресс интересен власти? Какую пользу этот форум приносит Пермскому краю?
— Не впервые мне задают этот вопрос. На определённом этапе это было просто общим местом: «Зачем Пермскому краю конгресс юристов?» Всё чаще меня подмывает ответить на него в очень резких выражениях...
Помните мультфильм про Простоквашино? «Какая польза от этой картины? Она дырку в стене закрывает». Вообще-то картина — произведение искусства. Возможно, шедевр. Она создаёт красоту и настроение. А если на уровне животных — дырки закрывает.
Ну, а если серьёзно, то считаю огромной пользой для региона, что сюда приезжают первые люди в юридическом сообществе страны. Они не просто счастливым образом осведомлены, что происходит в этой сфере, а сами формируют повестку. Например, Павел Владимирович Крашенинников — заместитель председателя профильного комитета Госдумы по законодательству. В Пермском крае на системном уровне обсуждаются темы, которые сегодня находятся на самом острие. Вот примеры. На последнем конгрессе мы обсуждали криптовалюты и связанные с этим вопросы. Актуально? Ещё бы! Нет вообще правового регулирования этой сферы. Или круглый стол по ГЧП и госзакупкам на примере проектов Пермского края. Есть и другие практические темы, причём исключительно капиталоёмкие… Это если говорить об утилитарной пользе для власти. Да и для бизнеса.
Главное для меня — то, что студенты, которые получают диплом Пермского университета, не чувствуют себя обделёнными. В Москве они стояли бы на галёрке аудитории, где тот же Павел Крашенинников, например, читал бы лекцию. Здесь в статусе хозяев они могут подойти и задать ему любой вопрос, ответа на который пока нет в публичном пространстве.
Чем отличается столичный город от нестоличного? Наличием театров, музеев, университета. Наш конгресс даёт нашему университетскому юридическому образованию сообразное столичному содержание.
— Как вы считаете, войдут ли когда-нибудь материалы конгресса в учебники?
— Это пафос. Дисциплины такой нет, где бы конгрессы изучались. Но если говорить формально, то уже вошли. Ежегодно материалы конгресса издаются в издательстве «Статут», публикуются в «Вестнике Пермского университета». Профессиональное сообщество осведомлено. Но это, конечно, специальные издания, которые мы широко не рекламируем, — они для профессиональной аудитории.
— Два высших должностных лица в стране имеют юридическое образование. Случайно ли это?
— Конечно, нет. Нет специального факультета, где учат на президентов. Если посмотреть на президентов других стран, то мы увидим там и учителей, и военных, и финансистов. Но если говорить о профессиях, которые должен иметь президент страны, лучше, чем юрист, не найти. Понятно, что это только база, жизнь даёт и другие навыки, но юридическая база для государственного деятеля — лучшая. Как, кстати, и лингвистическая, потому что язык — это тоже база.
Отвечу немного с другой стороны: если бы мой сын решил получать юридическое образование, я бы счёл это хорошим выбором. Это начало, которое поможет ему реализоваться во многих сферах.
— При этом несколько лет назад даже с высоких трибун часто звучали сетования: наготовили, мол, юристов и экономистов, куда их теперь девать…
— Ну, кто так считает, пусть считает дальше. Даю 150%, что толковый юрист, у которого голова на месте, не останется без дела. Сфер применения его знаний огромное множество.
Уверяю вас, что сейчас с пятого курса дневного отделения юрфака ПГНИУ вы не найдёте на работу со средней зарплатой по отрасли студента «просто так». Надо начинать искать раньше. Какие вопросы трудоустройства? К пятому курсу они все уже востребованы!
— Наш президент как-то сказал, что юристы должны иметь ярко выраженную гражданскую позицию. Вы с ним согласны?
— Да. Должны.
— Почему именно юристы? Почему не те же лингвисты?
— Если мы будем искать серьёзные регуляторы общественных отношений, то это будут экономика и право. В развитом обществе отношения регулирует экономика, рынок. Но если экономика не работает должным образом, остаётся единственный вариант — право.
Если же ни экономики, ни права нет — всё, это хаос. Только сила, право сильного. Как было в прошлой жизни…
— Почему же в прошлой? Мы и сегодня с этим сталкиваемся…
— Но это всё же локальные явления. Вот почему нужна гражданская позиция? Потому что маятник нашего развития качается. Лет 10—15 назад право часто использовалось механистически, в угоду тем или иным конкретным интересам. Когда из закона «выдёргивается» какая-то часть, применяется к конкретной ситуации, а юрист снимает с себя ответственность: я тут ни при чём, так в законе написано.
Вот это пошлое использование закона, не всегда совершенного, применение законодательного инструментария в тёмных, корыстных целях — недопустимо. Поэтому не может быть юриста без гражданской позиции. Невозможно на такие проявления взирать спокойно.
— Кто из юристов прошлого оказал на вас наибольшее влияние?
— На этот вопрос, конечно, существует заготовленный ответ. Но дело в том, что если ты, получая профессию, изучаешь труды классиков и они не оказывают на тебя впечатления, надо подумать, а ту ли ты профессию выбрал…
По мере взросления и получения опыта ты учишься по-другому воспринимать эти фамилии. Вот, например, уже упомянутый мною Павел Владимирович Крашенинников ведёт просветительскую деятельность, издаёт книги, пытаясь показать, что за этими фамилиями стоят люди. Интересные, со своей судьбой. И ты смотришь на них другими глазами.
К примеру, к 100-летию университета Ассоциация юристов установила в университете бюст Сперанского, и многое в жизни этого великого правоведа заиграло в глазах наших студентов новыми красками. Интересно…
— Помимо того, что вы учёный, профессор, преподаватель, вы — практикующий юрист. Бывали в вашей практике случаи, когда можно было сказать «Чудеса случаются»?
— В юриспруденции не должно быть чудес. Нужно долго, скрупулёзно идти к тому, чтобы даже самая сложная проблема могла быть решена. Если же законы будут написаны так, что могут случаться чудеса, ничего хорошего не будет.
— Много говорилось и говорится о правовой безграмотности населения. Как бы вы хотели, чтобы жители относились к юриспруденции и её представителям — адвокатам, нотариусам и т. п.?
— Во времена «Русской правды» право было проще: украл — отрубили руку. Но и украсть можно было что-то простое: ногу поросёнка, например. С тех пор времена изменились и очень усложнились. Законы — это некое приложение к тому, что происходит в жизни. Да, люди часто говорят: «Вот раньше всё было понятно, а сейчас непонятно». Так ведь и жизнь теперь много сложнее, чем во времена «Русской правды».
Человеку важно знать, куда идти с той или иной проблемой или вопросом. За этим — к нотариусу, за этим — в суд и т. д. Дальше всем должны заниматься профессионалы. Не должны и не могут все подряд понимать и применять закон на профессиональном уровне. Слишком сложные общественные отношения регулируются.
Для этого мы и ведём нашу просветительскую деятельность. Проводим конгрессы, издаём книги, выходим в школы.
— Вы высказали мысль о том, что всё должно происходить по закону. При этом упомянули об опасности формального его применения, когда недобросовестные юристы прикрываются позицией «рабов закона». Есть ли что-то выше закона? Если да, то что это?
— Да, всё должно происходить на основе закона, потому что правила либо есть, либо нет. Но это не значит, что правила — это обязательно что-то мерзкое. Например, один из основных принципов гражданского законодательства, закреплённый в ст. 1 Гражданского кодекса, — это принцип справедливости.
— Иными словами, ответ на вопрос — справедливость?
— Это не взаимоисключающие понятия: добро, справедливость и право. На основе этого законы и написаны. Поэтому что важнее — справедливость как таковая или необходимость соблюдения принципа справедливости при применении закона? Законодательно закреплённый принцип есть! Применяйте!
— При этом мы регулярно узнаём о том, что вроде бы всё сделано по закону, но явно не по справедливости…
— Я понимаю, что есть масса таких примеров. Но всё равно это частности. Важные, показательные, порой совершенно нетерпимые, с участием «человеческого фактора», но частности. Бороться с этим нужно. Инструментарий есть в законе. Всегда можно либо сетовать, либо действовать. Но нет ни одного закона, где было бы написано: надо поступать несправедливо.
Жизнь
— Заканчивается 2017 год. Каким он был для юридического сообщества?
— Динамичным. Происходит очень много изменений. Причём важных, фундаментальных изменений, которые имеют принципиальное значение. Был изменён Гражданский кодекс, и наступило время, когда он начал применяться в новом виде. Меняется судоустройство, процессуальный закон. В интересное время живём.
Всё это — базовые изменения, которые меняют сами подходы, институты, появляются новые понятия. Это огромный массив перемен, и если не понять, в чём суть, ты окажешься за бортом событий.
— Для вас лично чем был ознаменован этот год?
— Хватит уже об общественном. В этом году я воспитываю дочь полутора лет в дополнение к первенцу-сыну 15 лет. И вся моя жизнь, на самом деле, крутится вокруг этого. При этом ещё большой вопрос, кто кого воспитывает…
— Чего вы ждёте от 2018 года?
— Жду, чтобы ничего не изменилось в худшую сторону. Я человек суеверный, стоило бы постучать по дереву: не хочется каких-то революционных перемен, пусть всё развивается эволюционно, как ему должно развиваться. Если и грядут сюрпризы, пусть они будут позитивные.
— Наступающий год — год Собаки. Вы, видимо, действительно человек суеверный, раз накануне решили завести собаку — восточноевропейскую овчарку…
— Да, это ещё одно создание, про которое можно сказать, что неизвестно кто кого воспитывает. Друзья меня отговаривали: «Валера, это не модно, это «некоммерческая» собака, она много кушает» — и всё такое прочее. Но у меня в детстве была такая собака, и поэтому все эти аргументы я, конечно, пропустил мимо ушей.
Мы завели собаку, потому что, с одной стороны, понадобился «охранник», а с другой — верный друг, который должен быть у каждой семьи.
— Вы верите, что в год Собаки собака действительно принесёт удачу? Что-то не приходилось слышать, чтобы люди заводили в год Обезьяны обезьяну, в год Змеи змею, не говоря уже про драконов…
— Конечно, я не настолько суеверен, чтобы в год Собаки немедля бежать покупать собаку. Но если она уже «завелась», то наверняка удачу принесёт. Тьфу-тьфу…
— В паспорте у породистых собак обычно записаны совершенно непроизносимые имена. Как вы зовёте дома свою собаку?
— Да, в документах у него много слов, в том числе «Нуар», поэтому по-разному мы его зовём. И как ни странно, он отзывается на несколько имён. Оказывается, для них это нормально. У нас есть «знакомая» собака, которую домочадцы зовут Лунтик и Алёша, а вообще-то он Люцифер.
— При этом у вас уже есть кот, весьма «фактурный» и породистый. Как они сошлись? Они вообще знакомы?
— Пока не знакомы. Знакомство намечено на новогодние каникулы. Это дело ответственное и требует подготовки, конечно.
— В вашей профессии, как вы сказали, чудес быть не должно. А в жизни?
— В жизни должны быть. Иначе разве это жизнь?
— В вашей жизни такие случались?
— Смотря что считать чудом. Оценки со временем меняются. Главное, чтобы ты сам воспринимал случившееся как чудо.
— В Новый год все, даже самые серьёзные дяденьки, на несколько секунд превращаются в маленьких детей, которые загадывают желания. Что бы вы попросили у Деда Мороза?
— Просить надо то, чего, скорее всего, не произойдёт, но чего очень хочется. Я никогда не сомневаюсь в людях, в обстоятельствах только. Едва ли есть на свете люди, которые под бой курантов загадывают что-то ужасное и мерзкое. Скорее всего, думают о чём-то хорошем. Но обстоятельства…
Так вот, попросить бы, чтобы разные обстоятельства не влияли на людей. Нам всем часто просто не хватает времени на добрые дела. Иногда хочется посвятить час, день, месяц тому, чтобы просто побыть хорошим сыном, дочкой, женой, мамой, кому-то помочь, сделать что-то хорошее просто так.
Вот если бы существовала такая «временная дыра», в которую можно нырнуть, выполнить всё что хочешь и вернуться обратно — а тут ничего не изменилось, можно продолжать заниматься тем же, что оставил, с того же места.
Так вот, Деду Морозу это, наверное, под силу.
Власти Прикамья не планируют входить в правление «Амкара»
На 2018 год в бюджете регионального министерства физической культуры, спорта и туризма на финансирование «Амкара» предусмотрено 200 млн руб, сообщил «Новому компаньону» действующий министр спорта Пермского края Олег Глызин. «Эти средства клуб получает в соответствии с краевым законодательством. Состав правления в соответствии с Уставом этой организации — внутреннее дело клуба. В случае необходимости проверка законности и целесообразности расходования бюджетных средств может быть проведена и без вхождения представителей Минспорта в состав правления клуба», — объяснил чиновник.
По Уставу совет правления является управляющим органом общественной организации города Перми «Футбольный клуб «Амкар». В настоящий момент в его состав входят депутаты краевого парламента: Геннадий Шилов, Армен Гарслян, Николай Благов и Игорь Папков, спортивный директор «Амкара» Виктор Засульский, а также экс-министр спорта Прикамья Павел Лях и бывший председатель правительства Прикамья Геннадий Тушнолобов.
Как сообщили «Новому компаньону» в пресс-службе футбольного клуба, изменения в составе правления планируются, однако, когда они произойдут, говорить пока рано. Напомним, 3 марта 2017 года после встречи с главой Прикамья Максимом Решетниковым президент «Амкара» Геннадий Шилов сообщил, что в руководстве клуба ожидаются изменения. По данным «КоммерсантЪ-Прикамье», из состава правления должны были выйти Геннадий Тушнолобов и Павел Лях. Однако этого так и не произошло.
В середине декабря 2017 года главный тренер «Амкара» Гаджи Гаджиев, гендиректор Игорь Резвухин и исполнительный директор клуба Денис Маслов заявили, что бюджетное финансирование «Амкара» находится под вопросом, из-за чего команда может не доиграть сезон и самораспуститься. В ответ министр спорта Олег Глызин заявил, что краевые власти намерены сокращать бюджетное финансирование профессиональных команд в пользу развития физкультуры и массового спорта. Позже стороны пришли к соглашению, что региональные власти исполнят свои обязательства перед «Амкаром» и клуб доиграет сезон. Детали переговоров озвучены не были.
«Город просто подворачивается под руку»
Мы привыкли признаваться в нелюбви к окружающему нас пространству: рассуждать об отсутствии комфортной среды и сравнивать наши города с европейскими мегаполисами. На всё это можно взглянуть иначе. О том, как «правильно смотреть», о мегасобытиях, способствующих неравномерному развитию городов, идеалах и вечных ценностях, за которыми прячутся экономические интересы, мы поговорили с доктором философских наук, профессором Еленой Трубиной.
— Елена Германовна, в своей лекции на Всероссийской ассамблее молодых политологов в Перми вы говорили об индустриальном прошлом в нестоличном городе. В частности, о том, как Уралмаш романтизируется и идеализируется горожанами. Не вызвано ли это отчаянием, желанием по крупицам собрать свою городскую среду в противовес окружающему нас современному враждебному пространству?
— Нет, я не думаю, что наше стремление искать что-то позитивное в той несовершенной городской среде, которая нас окружает, и желание зацепиться за эти моменты эмоциональной переполненности вызваны отчаянием. Здесь помогает сравнение. Я некоторое время прожила в Вене, сняла там квартиру не в центральном районе города и ходила на работу и обратно пешком. Это позволило мне понаблюдать за тем, как строится жизнь в этом районе. И я увидела огромное количество мигрантов из Турции, с Ближнего Востока, Балкан. Кто-то из них заработал себе на квартиру, а другие до сих пор живут в социальном жилье, которое напоминает общежитие. Эти люди пытаются зацепиться там, где жизнь им кажется лучше, чем в Стамбуле или Белграде. И я убеждена, что они вообще не смотрят на всю эту культуру, от которой мы в восторге, — барокко, югендстиль, Отто Вагнер и т. д. Люди заняты своими делами. Восторги по поводу городской среды и архитектурных шедевров, которыми она украшена, может себе позволить очень небольшое количество людей — образованное меньшинство. И количество таких людей примерно одинаково в любой стране.
Поэтому, когда мы оглядываемся посреди наших городов, мы оглядываемся именно как образованные люди. И мы видим не только разруху, руины, посредственную застройку, но и то, как во всём этом кристаллизуются исторические тенденции, как в этом проявляются культурные процессы. Моя мысль о самодостаточности и интересности наших городских пространств проистекает из того, какую дистанцию мы прошли как общество. Ведь мы начинали с землянок, с абсолютной нищеты, с бараков, с хрущёвок (в которых многие, кстати, и живут).
И ещё один фактор — возможность сравнить. Например, иностранные студенты из Африки и Юго-Восточной Азии, которые учатся в наших университетах, в восторге от нашей инфраструктуры — от того, что свет всё время горит, что всё время льётся горячая вода.
Добавлю ещё приятное чувство от того, что у нас (здесь я имею в виду прежде всего города-миллионники) всё время что-то происходит усилиями городских активистов, музейщиков, организаторов фестивалей. Поэтому к нашим привычным вздохам «Ах, Амстердам! Ах, Берлин! Ах, Вена!» я бы добавила, что и тут, у нас, тоже «Ах!». Надо только уметь смотреть.
— Насколько в таком случае любовь к городу зависит от городской среды?
— Я не говорю о любви. Я говорю о том, что у нас тоже интересно. Я к Екатеринбургу отношусь прохладно, но с интересом. Любовь здесь — к друзьям. Есть места, которые вызывают сильные воспоминания и сложные чувства. К примеру, я не ожидала, что шестичасовая прогулка прошлым летом по Уралмашу с друзьями (один из которых там родился) меня так проймёт. Там, в кварталах четырёх-пятиэтажной застройки, ты видишь человекоразмерность, архитектурную связность, видишь много заросших травой участков свободной земли, старые деревья, отремонтированные бульвары. Всё это составляет очень сильный контраст тому, что видишь у нас в микрорайоне Академическом или у вас в новых спальных микрорайонах, — поставленные тесно многоэтажные прямоугольники.
Я бы предложила различать экономические, социальные и экзистенциально— психологические аспекты нашего существования в городах. Например, неприязнь к нашим городам в восприятии молодого горожанина может быть связана с тем, что он не может найти достойную работу, не видит особых перспектив развития, а к тому же вокруг всё такое неприглядное. В психологии есть понятие проекции, когда глубокая фундаментальная неудовлетворённость проецируется на что-то другое. И город иногда просто под руку подворачивается. Тут даже не надо предпринимать особых усилий, потому что он повсюду. Но я, конечно, не отрицаю, что есть города более удобные для жизни и менее удобные для жизни.
— Выходит, что в более удобных городах люди тоже не всегда довольны средой, которая их окружает?
— Я хочу подчеркнуть, что «столичный город и нестоличный город» — это глобальный расклад. И комплексы неполноценности и неприязни к тому, что тебя окружает, испытывают миллионы наших современников. Даже когда разговариваешь с обитателями Осло или Хельсинки, они тоже могут сказать: «Ну что у нас, другое дело в Лондоне или в Нью-Йорке!» То есть всё равно работает иерархия городов, наверху которой три флагмана — Нью-Йорк, Лондон и Токио. Считается, что ты только тогда пробился, когда устроился в одном из них. Ну и есть национальные варианты: финны будут считать, что с тобой всё в порядке, если ты в Хельсинки, русские, разумеется, так будут считать, если ты в Москве.
С одной стороны, тебя никто не держит — уезжай, рискуй, пробивайся. Но надо понимать, что цена, которую ты можешь за это заплатить, может оказаться достаточно высокой. Готов ли ты жить на окраине в общежитии без особых перспектив в обмен на то, что вокруг тебя Лондон?
На мой взгляд, когда, несмотря на кризисную экономику, сузившиеся возможности в плане карьеры, ты остаёшься здесь, формируешься как профессионал и в тот же Лондон приезжаешь походить по театрам и галереям — не самый плохой вариант.
— Вы говорили о том, что мегасобытия способствуют неравномерному развитию экономики. Но как быть с тем, что в условиях централизации для российских городов проведение таких событий — один из самых эффективных способов привлечь средства из федеральной казны? Игра стоит свеч или всё же нет?
— У нас особый случай. Тут я хочу процитировать одного эксперта из Хабаровска, с которым я беседовала по поводу проведения саммита ОПЕК в 2012 году во Владивостоке. Тогда там построили университет, мост на остров Русский. Он сказал следующее: «Хотя бы таким образом мы получим от Москвы то, что нам вообще-то положено». Если суммировать его оценку и то, что я слышала от чиновников, получается, что регион или город может получить средства на развитие, если у него появляется какой-то предлог «торга» с центральным правительством. Все финансы концентрируются в Москве, и, чтобы хотя бы часть полагающегося регионам получить назад, нужно претендовать на проведение события. Получается, что вам как региональной власти это мегасобытие, может быть, само по себе вовсе и не нужно, но оно составляет предмет этого торга, потому что, если ты его выигрываешь, вступают в силу неотменяемые обязательства. Да, кризис. Да, санкции. Но ты всё равно должен провести чемпионат, а следовательно, какие-то деньги тебе правительство даст, и у тебя останутся дороги, инфраструктура, стадионы. Хотя бы что-то останется. Другой вопрос, что потом эти стадионы могут стоять пустыми и эта инфраструктура сделана «под чемпионат», а не под нужды людей.
Критики мегасобытий, к которым я принадлежу, резонно используют такой аргумент: что ещё можно было сделать на эти деньги? В Перми противники «культурной революции» во время губернаторства Олега Чиркунова также говорили: где дороги, где детские сады? Это очень серьёзный аргумент. Свидетельством его серьёзности являются очень интересные перемены, которые происходят сегодня в индустрии мегасобытий. В некоторых демократических странах давление общественности на администрации таково, что от мегасобытий отказываются.
Так получилось в Бостоне и Гамбурге, в которых были влиятельные инициаторы кампаний по включению в подготовку к проведению летней Олимпиады-2024. Если раньше, в других олимпийских городах, «машины роста», то есть альянсы властей и бизнеса, просто провозглашали, что мегасобытия пойдут на пользу людям, что только так город может расти, и с ними никто особенно не спорил, то сегодня появились группы людей, которые не менее резонно говорят: нет, давайте посчитаем, насколько проведение таких событий пойдёт на пользу людям.
У меня есть очень хороший приятель Вольфганг Мэнниг (экономический географ, специалист по мегасобытиям, работает в университете в Гамбурге). Он использует cost benefit analysis — анализирует мегасобытия с точки зрения затрат и прибыли, используя большие массивы статистических данных. Я никогда не забуду его выступление на Конгрессе по экономике спорта прошлой осенью в Гамбурге, которое он начал с того, что напомнил, что в 1998 году был чемпионом Олимпиады в Сеуле по командной гребле и вообще-то любит спорт, а затем сказал: «Вы, наверное, от меня ожидаете, что я сейчас скажу, что нам нужны мегасобытия, и покажу цифры, которые это докажут. Увы, я вам хочу показать обратное». Он открыл свои слайды и показал, что нет ни одной Олимпиады, ни одного чемпионата мира, которые «отбили» бы те колоссальные расходы, которые были «оттянуты» из других сфер городской экономики.
— Вы недавно опубликовали статью про Олимпиаду в Сочи. К каким выводам вы пришли, разбирая этот кейс?
— В Сочи, конечно, много чего появилось: и горнолыжные курорты, и дороги, и стадионы, и новые кварталы дорогих домов. Сочи сегодня — это совсем не тот город, который был до Олимпиады. Судя по тем интервью, которые я провела, и по социальным сетям, общество разделилось почти пополам: есть люди, которые считают, что Олимпиада была важна и нужна, и есть те, которые считают, что деньги на неё были потрачены напрасно. Хотя если мы возьмём опросы, проведённые именно в Сочи, то там людей, которые негативно настроены по отношению к Олимпиаде, гораздо больше, нежели в целом по стране.
Но это цифры. А я хочу вам привести небольшой рассказ, который я услышала в городе, далёком от Сочи. Один респондент рассказал мне про своего соседа, который взял потребительский кредит, чтобы поехать в Сочи и провести там две недели. Я спросила его: «Как вы думаете, зачем человек принял такое абсурдное потребительское решение? Уж если взял кредит, то машину купил бы или ремонт сделал». А он процитировал слова своего соседа: «А меня достало, что мы все должны гордиться только памятью о Второй мировой войне». Это косвенно говорит нам о том, что вот эта жажда заслуженной гордости за страну настолько у людей велика, что некоторые готовы совершать такие экстравагантные поступки. И это тоже нельзя скидывать со счетов. Для этого есть специальный термин, который используется при анализе мегасобытий и описывает их эмоциональную составляющую, — feel good.
Не будем забывать, что на Олимпиаде куча народу поживилась — и материализовались все эти деньги в особняках, осели на счетах. Это всё очень противоречиво.
— Кто-то поживился, а кто-то просто порадовался, получил свой feel good?
— Если говорить о Сочи, то легенда гласит, что решение подать заявку на проведение Олимпиады было принято группой олигархов и президентом на горнолыжном австрийском курорте. То есть если в других случаях это власти и бизнес конкретных городов объединяются, чтобы «заполучить» Олимпиаду, то в данном случае решение было принято где-то ещё, так сказать, без участия города.
Одно из самых обескураживающих впечатлений, которое я получила от проведённых интервью, состояло в том, что для тех, кто приехал туда работать, город тоже был делом вторым. Туда приезжали сорвать денег и уехать работать куда-то ещё, чтобы использовать полученный в Сочи опыт. Это сквозило в высказываниях и очень образованных людей, и простых работников. И ещё одна интересная вещь обнаружилась: тысячи людей были заняты в подготовке Игр, а значит, в выполнении требований и МОК, и своих конкретных работодателей. Ряду моих информантов было безразлично, чьи требования они выполняют. Они рассуждали так: международные и национальные игроки объединились, чтобы снять жирный куш, и тут главное — не растеряться и тоже что-то на Играх заработать: деньги, опыт, возможность поучаствовать в масштабном штучном проекте, впечатляющую строчку в профессиональном резюме.
Международный олимпийский комитет взаимодействует с очень крупными корпорациями. Вместе «продают» заинтересованным странам и болельщикам когда-то благородную идею олимпизма, свободы, гармонично развитого человеческого тела и т. д. Это очень умелый брендинг, камуфляж своих собственных экономических и политических интересов с помощью позитивных идей, которые на сегодняшний день очень скомпрометированы. Спорт и олимпизм могут сделать легитимной практически любую затею, за которой стоят чьи-то серьёзные экономические интересы.
— То, что вы описываете, похоже на схему, которая была реализована во время «культурной революции» в Перми. Опять же кто-то заработал миллионы, а кто-то получил праздник.
— Не совсем соглашусь. Если вы относите себя к тем, кто получил «праздник», пока другие наживались, то имейте в виду, что, если бы у вас была предпринимательская жилка, вы бы тоже взяли и открыли на «Белых ночах» гамбургерную или лимонадную.
Если серьёзно, то другое дело, что у каждого города есть культурный капитал, который нарабатывается столетиями, и глубокая несправедливость проявляется в том, что к этому капиталу имеет доступ узкая группа людей, которая обогащается на этом. Брендинговые кампании всегда разворачиваются в интересах определённой группы людей. При этом часто утверждается, что от увеличения известности места, города выиграют все. Тут содержится нешуточное лукавство. Всякий раз, когда власти начинают говорить о росте, о том, что от чего-то выиграют все, — ищи материальные интересы. Выиграют точно не все.
— Какой печальный вывод.
— Здесь помогает позиция внимательного наблюдателя и активного участника происходящего. Осознание того, что нас много и что мы не безгласные, не безмозглые, что мы можем на что-то влиять, очень много значит. Вот небольшой пример: в Екатеринбурге группа бизнесменов в силу только им понятных причин решили возвести «храм на воде» на стрелке Городского пруда — в лучшем в городе месте, самом красивом, самом любимом. Храмов в городе достаточно: опросы показывают, что потребности верующих в храмах удовлетворены вполне. Образованные екатеринбуржцы пришли в ужас от этого проекта, а группа городских активистов начала кампанию сопротивления. Горожане ходили символически обнимать пруд, журналисты и урбанисты провели массивную кампанию «против». И — тут я стучу по дереву — кампания сработала. Сторонники строительства нового храма от своей затеи не отказались, но рассматривают теперь другое место. Его тоже, впрочем, жалко, но это уже другая история. Так что, хотя наши материальные возможности несопоставимы с материальными возможностями тех, о ком мы часто критически говорим, деятельно включиться в происходящее мы можем.
«У нас искажена система стимулов»
Технологии стремительно сменяют друг друга, и иногда действительно начинаешь верить, что интернет может решить почти все проблемы в мире. Даже те, которые касаются таких тонких сфер, как образование и формирование человеческих ценностей. Но глобальная сеть не панацея, а зачастую источник новых проблем современности. К чему приводит то, что наше сознание не поспевает за техническим прогрессом, и почему всеобщий доступ к информации не помогает снизить уровень мракобесия, «Компаньон magazine» поговорил с экономическим обозревателем, организатором публичных лекций и дискуссий Борисом Грозовским.
— Борис, совместно с коллегами вы сделали очень интересный проект для Republic «Главные книги XXI века» — подобрали нон-фикшн по 15 темам современности, выраженным в литературе. Какие вопросы вы бы выделили как наиболее актуальные в наше время?
— У каждого времени есть свои темы, которые кажутся особенно важными. Например, в последний год актуальной стала тема «Истина, правда и после правды». Она стала волновать интеллектуалов в момент американской предвыборной кампании, когда практически каждое слово Трампа было ложью, но это только добавляло ему политических очков. Похожие политики появились во Франции и Германии. Возник вопрос: почему, несмотря на существование нормальной аналитики, профессиональной журналистики, когда все факты и утверждения можно проверить, политики лгут и им это сходит с рук?
В эту рубрику, например, попала замечательная книжка Брайана Каплана «Миф о рациональном избирателе». Каплан пытается понять, насколько рационально действуют люди, когда они голосуют. Делают выбор исходя из их экономических интересов или подчиняясь другим механизмам: харизме лидера, эмоциональной симпатии и т. д.
— В перечне тем, которые вы выделили, есть и такие, которые были актуальны в другие эпохи. Например, «Память и беспамятство». Почему вы считаете эту тему важной для современности?
— Особенно актуальной эта тема стала после Второй мировой войны, после опыта Холокоста, сталинских репрессий. У народов появился большой исторический опыт, связанный с травмой. Этот опыт сложно пережить, в каком-то смысле даже сложно признать своим. То есть сложно сказать: «Мой дедушка был участником преступлений против человечности». Сложно признаться самому себе, что одно-два поколения назад в стране был режим, построенный на унижении человеческого достоинства. И дальше начинается, например, опыт послевоенной Германии — опыт раскаяния, вины, попытка на уровне всех общественных институтов выстроить такие механизмы, которые не позволят ещё раз так одурманить весь народ.
Основные книжки по проблеме памяти — по немецкой, французской историографии — появились в начале 1980-х годов, а у нас чуть позже. Например, работа филолога и историка Александра Эткинда «Кривое горе: Память о непогребённых» вышла три года назад.
— В чём нет сомнений, так это в том, что для XXI века важна тема новых технологий. У вас она сформулирована так: «Апокалипсис сегодня — технология, утопия и антиутопия». Почему вы решили посмотреть на этот вопрос в таком разрезе?
— Утопии и антиутопии люди сочиняют достаточно давно. То, что изменилось сейчас, — резкое ускорение технического прогресса. Во-первых, промежуток между приходом одной новой технологии, которая сильно меняет мир, и приходом следующей технологии, которая опять же сильно меняет мир, сильно сократился. Во-вторых, резко уменьшилось время, которое необходимо для того, чтобы новая технология прошла путь от этапа придумывания до этапа широкого распространения. Хрестоматийный пример: между открытием электричества и моментом, когда оно пришло в каждый дом России, прошло порядка 140 лет. Сейчас всё происходит намного быстрее. Интернет как способ связи был открыт в 1980-х и уже четверть века спустя стал всеобщим.
Утопии и антиутопии как попытки угадать траекторию развития жизни сейчас становятся более актуальными, чем в то время, когда изменения происходили медленно. Сейчас очень часто, даже когда технология открыта, совершенно неизвестно, как в реальности она изменит экономические и социальные формы организации жизни.
Например, мы более-менее понимаем, что могут, а чего не могут роботы, как они устроены. Но мы совершенно не знаем, как изменится социально-экономическая ткань жизни, когда производство станет роботизировано не на отдельных участках, как это сейчас происходит, а повсеместно. Что произойдёт с рабочей силой?
Сейчас и Россия, и другие страны с развитой экономикой привыкли к тому, что уровень безработицы не превышает 10%, а держится на уровне 5—7% от числа желающих работать. Когда несколько лет назад в Испании в разгар кризиса безработица доходила до 25%, а среди молодёжи от 25 до 30 лет — почти до 50%, в стране было очень неспокойно. При таком уровне безработицы современное общество не знает, как сохранить устойчивость политической системы.
Теперь представим себе, что всю механическую работу делают машины, какая у нас при этом будет безработица? Это может быть 20, 30 или 50%. Это невозможно спрогнозировать.
— Кажется, что государство осознаёт такие риски, поэтому мы и не видим стремительного замещения людей роботами на производствах, где это уже возможно.
— Да, государство может придумывать бесполезные работы: ты копаешь траншею, а другой рабочий её закапывает. Все счастливы — два рабочих места созданы. Но в реальности эта работа никому не нужна. Государство несёт расходы, а кто их «оплачивает»? Нужно увеличивать налогообложение, а как вы его увеличите, если работать нужно меньше?
Если в обозримом будущем машины будут делать существенную часть работы, которую сейчас делают люди, то остальным нужно как минимум обеспечить какой-то уровень дохода, который позволит им не умереть с голода. Так появилась концепция базового дохода. Есть эксперименты на уровне отдельных городов, провинций и даже стран, где каждый имеет гарантированный доход в размере 400—600 евро или долларов, которого достаточно для жизни.
Но не очень понятно, как от этого изменится жизнь. У нас же пока мало людей свободных профессий. Люди привыкли вставать рано утром, ехать на работу, где строго определён график. Это создаёт какой-то порядок в жизни. Каким будет социальное устройство, когда половина этих рабочих мест не будут нужны? Чем эти люди будут заниматься?
В развитых странах на протяжении последних 80 лет стабильно сокращается количество времени, которое люди уделяют работе. Неслучайно во многих европейских странах сложно найти магазины, работающие по выходным, после обеда сиеста. Когда человек понимает, что можно обеспечить семью, работая по 20—30 часов в неделю, он постепенно начинает по-другому выстраивать структуру жизни. У людей появляется время на второе или третье образование, занятия с семьёй, путешествия, резко возрастает волонтёрская активность. В странах, в которых развито гражданское общество, людям есть чем заняться, потому что они вовлечены во множество разных организаций, у которых есть дела на местном уровне: общины, собрания и т. д. И когда такие люди начинают меньше работать, они от этого не становятся асоциальными.
У нас же, по опыту начала 1990-х годов, всё происходит несколько иначе. В Екатеринбурге, например, когда крупные предприятия типа «Уралмаша» высвободили большое количество рабочей силы, это привело к массовому подъёму организованных преступных группировок. То есть людей вытолкнули из легальной занятости, и они пошли в альтернативные сообщества, где жизнь тоже структурирована по правилам, но совершенно другим.
— В одной из своих статей вы сравнивали ценности в разных странах. Как вы считаете, интернет способен уравнять ценности или сформировать новые, единые для всего мира?
— Исследования ценностей проводят и на европейском, и на всемирном уровне. Они говорят нам о том, что россияне и жители других постсоветских стран в сравнении с жителями Европы, США, Канады, Австралии менее альтруистичны. Во многом это обусловлено советским и постсоветским опытом. Тем, что СССР был коллективистским государством. С момента развала СССР любая коллективность оказывалась для жителей постсоветских стран дискредитируемой. Это сделало людей в большей степени индивидуалистами и в меньшей степени альтруистами, которые готовы заботиться о детях, стариках, животных, экологии и т. д. Мы намного больше ориентированы на личный успех, чем на помощь другим.
Неправильно было бы сказать, что мы консерваторы. Традиционные ценности в России распространены меньше, чем во многих азиатских странах и даже в США. Но одновременно с этим для многих людей характерно неприятие нового, страх перед изменениями.
Это основные ценностные отличия. Способен ли интернет это всё сгладить? С одной стороны, интернет и глобализация экономики многое меняют: мы начинаем есть ту же самую еду, одеваться в ту же самую одежду, что и жители развитых стран. У нас те же самые привычки, мы смотрим те же самые сериалы, слушаем ту же самую музыку. Всё это имеет своё влияние. Но я боюсь тут оказаться оптимистом. Например, у носителей английского языка нет вообще никаких проблем с доступом к информации. Но это совершенно не мешает распространённости довольно диких суеверий, предрассудков и мифов.
Всё-таки национальное самосознание во многом статично. Это отчасти связано с тем, что за последние десятилетия не только технологии, но и социальная жизнь стала меняться во всём мире быстрее, чем до этого. Сознание за этими изменениями не успевает. Антимигрантские настроения в Европе связаны не только со всплеском терактов в последние годы. У людей стал нарушаться привычный ритм жизни: какие-то чужаки в массовом порядке появляются в соседних кварталах, у них иначе организована жизнь, у них другая вера, они приносят с собой свои обычаи, традиции, формы жизни. Мультикультурализм стал идеологией в западных либеральных университетах, но он не стал идеологией, принятой массовым сознанием. В какой-то момент обыватели начинают возмущаться тем, что жизнь меняется быстрее, чем им бы хотелось. То же самое касается отношения к ЛГБТ-сообществам. То, что стало социально узаконенной нормой, сознание ещё не может принять.
— Вы говорите, что доступ к информации открыт, а суеверия и предрассудки продолжают процветать. В России в последние годы появляется много новых бесплатных просветительских проектов, в том числе в интернете, но нельзя сказать, что они пользуются широким спросом. Почему у людей отсутствует мотивация узнавать что-то новое? Не оттого ли, что они не знают, что потом делать с новыми знаниями? Это как высшее образование, которое в нашей стране вовсе не является гарантом хорошей работы и успешной карьеры.
— В России так называемая образовательная премия есть. Просто она у нас намного меньше, чем в США или Европе. У людей с высшим образованием вероятность попасть в число 25% самых низкооплачиваемых работников значительно ниже. Люди с высшим образованием редко работают дворниками, грузчиками, кассирами в супермаркете. То есть маленькая премия в районе 10% всё-таки есть. Зато те, у кого нет оконченного среднего образования, получают значительно меньше, чем те, у кого оно есть. То есть сейчас среднее образование — это как в XIX веке была грамотность.
Конечно же, у нас абсолютно искажены стимулы. Взять ту же самую Америку: у выпускников Йельского университета, Принстона или Гарварда есть большое преимущество в сравнении с выпускниками второразрядных университетов. Прибавка к зарплате будет большая. У нас это работает на уровне буквально нескольких вузов — МГИМО, ряда факультетов НИУ ВШЭ. В остальном и качество образования низкое, и образовательная премия очень маленькая.
Абсолютно понятно, что спрос на просвещение низкий, потому что людям совершенно непонятно, что с этим делать дальше. Разве что удовлетворять собственную любознательность. Я не знаю, можем ли мы с этим что-то сделать.
С тем, что люди не особо мотивированы заниматься просвещением, ходить на лекции, читать книжки и так далее, ещё можно примириться. Для экономики более трагично другое, и это хорошо видно по соцопросам: год от года всё меньшее число людей думает о том, чтобы открыть свой бизнес. В отличие от жителей развитых стран мы не мечтаем о том, чтобы скопить стартовый капитал и заняться делом, которое будет приносить одновременно и удовольствие, и доход. Потому что мы понимаем, с какими налогами, рисками, связанными с потерей бизнеса в результате действий либо конкурентов, либо силовых структур, мы столкнёмся.
Зато всё большее количество людей мечтает устроиться в большую госкорпорацию либо поступить на госслужбу. В условиях, когда люди не мотивированы к открытию своего дела, а мечтают о том, чтобы устроиться на госслужбу, экономика не может быстро развиваться. У нас за последние девять лет рост ВВП в общей сложности меньше 5% — примерно на уровне 0,5—0,6% в год на протяжении 2009—2017 годов. К слову, рост ВВП менее 5% в год вообще не ощутим на бытовом уровне.
В Прикамье начали работать пункты сбора подписей в поддержку Владимира Путина
С 9 по 12 января в Прикамье будут работать пункты сбора подписей в поддержку самовыдвижения Владимира Путина кандидатом в президенты РФ.
В Перми пункты расположены в торговом центре «Колизей-Атриум» (ул. Ленина, 60), в выставочном центре «Пермская ярмарка» (шоссе Космонавтов, 59), Общественных центрах Свердловского (ул. Павла Соловьёва, 1) и Мотовилихинского (ул. Крупской, 22) районов, а также в торговом центре «Семь чудес» (ул. Ласьвинская, 37, ул. Автозаводская, 23).
В Березниках оставить свою подпись в поддержку Владимира Путина можно в торговом центре «ЦУМ» (ул. Пятилетки, 41), в Губахе — в торговом комплексе «Губаха» (ул. Дегтярева, 5), в Чернушке — в торговом центре «Юбилейный» (ул. Юбилейная, 34).
Все пункты работают с 12.00 до 20.00. Свои подписи в любом из указанных мест могут поставить граждане РФ, зарегистрированные на территории Пермского края, при наличии паспорта.
Напомним, в соответствии с действующим законодательством кандидат в президенты РФ для участия в выборах должен собрать не менее 300 тыс. подписей в свою поддержку, из них 7,5 тыс. подписей — в Пермском крае.
